Пять полицаев

Первый полицай подходит ко мне и говорит так:

— Они борются против фашизма. В мире бесконечное количество разнообразного фашизма, только успевай с ним бороться. Они — борются, и однажды (как полицай, я верую в это) они победят. А против чего борешься ты?

Второй полицай подходит ко мне и говорит так:

— Они борются против ущемления чьих-то прав. Всё в мире (за некоторым исключением) обладает бесконечным количеством прав. И все они ущемлены. Но однажды они победят, и всех восстановят в своих правах, и даже волк возляжет с ягнёнком, а если не возляжет — они знают, что с ним делать. А против чего борешься ты?

Третья полицай_ка подходит ко мне и говорит:

— Они борются против всех мужчин до полной и окончательной победы над ними. Против этих жирных, вонючих, тупых, агрессивных, бесконечно омерзительных свиней, против мудчин и спермобаков, против их патриархальной культуры насилия, газлайтинга и менспрединга, против Шекспира и грязных носков, они топчут и унижают их, плюют на них и рыгают им в их мерзкие хари. Однажды они победят, и тогда в мире не останется ни единого мудского семени, среди людей, зверей, рыб и червей будет лишь благостное сестринство. А против чего борешься ты?

Четвёртый полицай подходит ко мне и говорит:

— Часть из них борется против глобального потепления, часть — против глобального похолодания. Но в главном они едины: виной всему лично ты. Поэтому они запретят тебе есть и пить, выделять газы и органические вещества, они отключат тебе свет и горячую воду, потом снесут твой дом и посадят на его месте ёлку, потом отберут у тебя детей и сделают из них гидропонную питательную смесь. Когда они победят, ты исчезнешь с лица земли, которой ты причинил столько невероятных страданий. А против чего борешься ты?

Тут я задумался.

Продолжить чтение «Пять полицаев»

Реклама

Муравьи

Когда Горецвет был маленький, бо́льшую часть времени он проводил среди насекомых, а не людей. Жуков он боялся, и правильно делал: жуки опасны. Бабочки составляли лучший объект для ежедневной охоты, он знал их повадки, их лежбища, их тайные воздушные тропы. Тараканы были похожи на младшего брата-дебила, он, конечно, кормил их, но не очень верил в их будущность. С червями было скучно, он сбегал от них на полуслове. После он узнал, что они и не насекомые вовсе, и с пониманием отнёсся к этому факту.

А вот муравьи — это совсем другое дело. С муравьями он был как с равными, глядя на них, он учился жизни и понимал её сокровенный смысл. Он брал муравья двумя пальцами, внимательно рассматривал его сочленения, выяснял, кто он и откуда, и куда направляется, а после создавал для него ту ситуацию, которая, по его мнению, напоминала живую жизнь, и смотрел, как тот из неё выберется. Он считал, что у муравьёв следует поучиться не только их витальности и природному разуму, но и особой онтологической интуиции, которая позволяет им избегать многочисленных ловушек, расставленных повсюду бог весть кем, каковые порождают страх, беспокойство, неверие, гнев, надежду, ностальгию, отчаяние и сотни других безвестных страстей, уловляющих душу. Муравей казался свободным от этих привязанностей, а ведь даже осы и шершни не прошли на пути становления так далеко.

Однажды Горецвет наблюдал, как маленькие чёрные муравьи движутся двумя колоннами вверх и вниз по стволу невысокого дерева, росшего в соседнем дворе. Он вспомнил, что несколькими днями раньше он видел на камнях у дома больших муравьёв, и ему пришла на ум идея. Расковыряв камни, он нашёл одного большого, подошёл к дереву и аккуратно усадил его на ствол прямо посередине пути маленьких муравьёв.

Большой закрутился, ощупывая усиками всё вокруг в попытках определить себя в пространстве, в то время как маленькие, поначалу бросившись врассыпную и смешавшись колоннами, скоро пришли в себя и обступили большого со всех сторон. Соблюдая некую очерёдность, по двое-трое они подбегали к большому вплотную и пытались вцепиться в него, пока он не перекусил их надвое. Большой вертелся и орудовал жвалами весьма проворно, обрубки маленьких вокруг него цеплялись лапками за кору дерева и падали вниз. Наконец один маленький крепко ухватил его за ногу сзади, а другой, взобравшись по брюшку, стал терзать ему петиоль. Несколько их бросилось спереди прямо на страшные жвалы большого, один погиб, один взобрался на голову и стал кусать его в глаза. Наконец они откусили ему одну ногу, потом незамедлительно вторую. Большой скорчился и, потеряв равновесие, рухнул со ствола вниз в клубке маленьких муравьёв. Догрызали они его уже на земле.

Продолжить чтение «Муравьи»

Праздник

В один из некоторых дней мы гуляли по холмам этого города, ища, кому бы открыть всю глубину наших намерений. Стояло жаркое лето, и всё, что было движимого, стремилось убраться из города прочь, в то, что называют природой. Мы уже успели как следует порадоваться этому, как вдруг на улицу, где мы стояли под тенистой липой, вывалилась откуда-то нестройная толпа и тотчас заполнила её своим шумом и дробностью.

Мы решили проследить за ней здесь же, хотя её появление было малоприятным. Часть толпы выкрикивала время от времени какие-то лозунги, наверное, политические. Этим людям что-то не нравилось, и, наверное, они хотели что-то изменить — но не знали как, и поэтому сошлись сюда, чтобы выяснить. Многие из них смеялись совершенно добродушно, многие сбивались в кучки, интеллигентно обсуждая какой-то внезапный вопрос.

Среди прочих мы приметили одного человека, который ходил как бы отдельно от общего движения толпы, сближался с другими людьми и коротко о чём-то беседовал с ними. На нём была наброшена лёгкая ветровка, что было излишне в такую погоду, руки он держал плотно в её карманах. Мы заинтересовались и решили подойти к нему.

Когда мы приблизились, он говорил с очередной пойманной им собеседницей — на этот раз с женщиной лет пятидесяти в круглых светло-коричневых очках.

— Ну а губернатора убьёте? — услышали мы его голос.

Женщина чуть тревожно отшатнулась от него.

— Губернатора, говорю, убьёте? — повторил он. — Вам не кажется, что генерал-губернатор всё ещё жив?

— Что вы такое говорите вообще? — женщина быстро отошла в сторону и уткнулась очками в айфон.

— Они не понимают, не хотят понять, — улыбнулся он половиною рта и тут же, завидя кого-то, бросился на новую жертву.

Потоптавшись на месте с полминуты, мы опять подошли к нему, беседовавшему со средних лет парой.

— Море крови, океаны крови. Кровавые облака. Стаи перелётных окровавленных птиц, — говорил он, заглядывая попеременно в глаза обоим, похожий на уличного проповедника.

— Ты провокатор, что ли? — спросил мужчина.

Затем он переглянулся со своей спутницей с самым недоумённым видом, и, воспользовавшись нашим прибытием, оба сейчас же отошли назад, где смешались с мимо проходящей колонной.

Он остался рядом, задрав голову и долго щурясь на кромки крыш вокруг. Затем осмотрел нас пристально и пригласил поближе.

— Вот, — сказал он, оттопыривая рукою карман ветровки.

Мы заглянули — внутри на его ладони лежала небольшая ручная граната.

— Её зовут Вера Сергеевна, — пояснил он. — Я всегда с ней гуляю. Знаете, многое видишь и слышишь совсем по-другому, когда она рядом. Это как если бы в пространстве вдруг открылась какая-то новая точка схода, и всё вокруг устремилось бы к ней, разваливая принятую здесь иерархию вещей и смыслов. Я, как вы понимаете, художник. А она мой зритель, единственный, для которого стоило. Множество моих состояний подобно галерее, через которую она проходит и делает мою работу совершенной. Вера Сергеевна — это праздник, который всегда со мной. На таких мероприятиях без неё я бы вообще не знал, что делать. Ведь, сказать по правде, здесь довольно бессмысленно. Мне, впрочем, не привыкать.

Он остановился и стал оглядываться. Мы же, удовлетворившись встречей с настоящим художником, наконец оставили его с его музой и поспешили найти тень и молчание.

Вот наша лилия почти уснула

вот наша лилия почти уснула
но шаг её нетвёрдых пальцев слышен
как траурный родник в бесхозном стуке
парковых лип отёкших на отшибе

пилот во сне рассохшихся растений
теряет землю в штопоре ручном
пусть от него ни слуха ни известий
шатающейся тушей выйдут в ночь

ты помнишь имя забываешь имя
года как воск на шестилистных пальцах
ложатся к спящим лилии больные
безвестной смерти в воздухе кивают

Кто этот молодой сталинист в белом худи

кто этот молодой сталинист в белом худи
с войлочным взглядом куклы настороже
бродит по выметкам ороговевших улиц
словно новорождённая русская нефть

крестом и пулей сладкое кочевое
тронуло солнце взорванные дома
города́ где спрятаться невозможно
где прежде встречали криком назад назад

теперь торгуют небитым стеклом в ладони
собственным ходом выстроились в тюрьму
томми хилфигер летает над крышей молла
как даосский бессмертный в своём саду

не говори со мной действуй как бы отдельно
пусть это будет подобно множеству ножевых
или будто за нами двумя прислали планету
полную диких ущелий и прочих запретных ниш

Тот же Рим

Надо бы выразить благодарность тем людям, которые некогда приняли решение давать номенклатуре растений и животных латинские имена. Это ведь на самом деле прекрасно, когда, столкнувшись с каким-нибудь невзрачным бледным цветком, ты узнаешь, что перед тобой не просто соринка, а — Papaver somniferum. А вот Gentiana cruciata, со всей своей нежной строгостью. А это вовсе не смешной воробей, а Erithacus rubecula, и оставьте его в покое. Природа говорит с тобой языком мёртвой империи, и в этом можно угадать намёк, что империя не совсем умерла, что она, может быть, укрылась в природе, растворилась в ней и пропитала её. Как и было сказано прежде: Природа — тот же Рим и отразилась в нём.

Но это странный ход рассуждений, ведь мы мыслим империю как абсолютно рукотворное, как некую метку искусственности в жизни вселенной. Мы узнаём её, когда команда пилотов дальнего космоса исследует планету в соседнем рукаве Галактики и обнаруживает среди природной неухоженности её каменистых пустошей обработанный камень, скромно лежащий у русла ядовитой реки. Или когда биение нескольких пульсаров, отдалённых друг от друга на миллионы световых лет, складывается в единый муаровый ритм, вызывающий в памяти то, чего никогда не могло быть в жизни. Что-то тревожное охватывает нас, когда мы воображаем, что империя скрыта от наших глаз в своей абсолютной противоположности, в том, откуда мы и начали путь к ней.

Впрочем, сегодня даже в это мирное ботаническое уединение проникла порча. Так, Википедия сообщает нам, что с 1 января 2012 года «описание нового таксона может быть теперь сделано на английском языке». Нелегко представить всю глубину пошлости, которая стоит за таким решением.

Союзный флот уходит в море зла

союзный флот уходит в море зла
полощутся низки и тощи флаги
на берегу прозрачные тела
посмертной преисполнены отваги

в огромной рыбе выключили свет
дрянь опрозрачнев бьётся в жирной луже
с ментами замороженными вслед
тунцам ещё не поданным на ужин

тугим пятном среди оконных чтиц
летает страх с руками человека
от негорящих водяных страниц
промозглое пересекая эхо

и кистенями трогают окрест
живую смесь хрущёвок и морены
когда они с блесной наперевес
вплывают в ускользающие стены

Прозрачных пуль в полвоздуха висело

прозрачных пуль в полвоздуха висело
стекло но тот кто вышел вон
его дотла разобранное тело
развёрнуто на шесть сторон

его мясная лилия хлопочет
о каждодневном сне труда
как будто между дёсен-червоточин
шипит игристая вода

и камень стук соседний в половине
дрожит на пальцах вещества
соединяясь на воздушной глине
в неизмеримые слова

его убрать и ничего не станет
на твёрдой улице народ
сожмётся в безобразный братский танец
чтоб навсегда забыть как тот

кто выйдя умереть но измениться
придумал выстрел за спиной
и видел как к орлу подсела львица
и оба сделались землёй

Нам снящаяся неземля

нам снящаяся неземля
крошится костью под ногами
и на рассеянных домах
как птичьи гнёзда сохнет пламя

нам надо к утрему успеть
поджечь квартал покуда спит он
в диванной копоти своей
растёт невидимое древо

мой друг обвешанный огнём
как галеон рубил им корни
а за шипящим тростником
вставали сорные породы

и каждый камень был оброк
неназванному расставанью
когда последний шаткий дым
с руки обугленной кормили

из холода срезали медь
сырую тварь огнём стращали
и говорили о чуме
с чумными крысами в подвале

Некоторые стихотворения этого года

* * *

кругла москва не батогами
а круторогими грибами
под ней гудит гадюкин суд
пока её на свет несут

листает робкие ресницы
собор стозевный за стеклом
не знает думает о ком
и кто за стол к нему садится

полынным пальцем подзывает
губной бумаги предлагает
а то протянет наугад
нам ворох свежих медвежат

и тут же грозные салюты
взорвут кипеневый паркет
как будто в гридницу малюты
внесли бисквитный пистолет

и самолёт “валерий чкалов”
одним крылом укажет на
колонны солнца и вина
вдоль растревоженных бокалов

Продолжить чтение «Некоторые стихотворения этого года»